* * *

Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы…
Н. З.

Этот липовый, липовый, липовый цвет,
этот солнечный, сливочный, сладостный свет.
Бесконечность любви безмятежно храня,
ты царапаешь, ранишь, терзаешь меня.

От беспечной судьбы убежав налегке,
как по досочкам скользким спуститься к реке,
чтобы бледные руки в неё опустить,
чтобы память свою, как венок, отпустить.

Торопливое лето, разбуженный гром,
я могу предсказать, что там будет потом.
Просто времени нет, просто разницы нет,
просто липовый, липовый, липовый цвет.


* * *

Верни мне день, сбежавший молоком,
клубочком войлочным, потерянным зубком,
забытым словом, выплаканным раем.
Неубиваем сон, неумираем
фантом о боли, счастью вопреки.
Изгиб моста, излучина реки —
всё дышит маем, всё — мечта о мае.
О маете, о дрожи за стеклом.
О чём же плакать, Господи, о ком?
О рае разве что, об обретённом рае.

Пейзаж несбыточный горчил за веком сна,
в груди жила недужная весна,
а сон, он словно поезд продолжался.
Очнулась — и рассыпались миры,
нарушив правила лукавые игры.
А ты остался в этом сне, остался.


* * *

То ли к счастью,
то ли к чему дурному,
то ли к жизни долгой и бесполезной
появились бабочки в нашем доме
и кружат и кружат над бездной.

Вот одна из них под плафоном
суетливо вьётся и жалко.
Не Крамского ли незнакомка?
Нет, Федотова приживалка.

Китаянка или психея,
как влететь сюда ты посмела?
Из какого ты эмпирея,
tineola bisselliella?

Микрокосм захламлённых полок,
шкафа душная атмосфера,
крыльев выцветших бледный всполох
в створках чёрного шифоньера.

Бесприметная и простая,
в ожидании хлопка ладони —
так душа выцветает, тая:
понедельник, суббота, вторник…


* * *

Вывернув творенье наизнанку,
видишь старый захламлённый двор,
детскую забытую панамку,
слышишь полупьяный разговор.

Ветерком из-под строки повеет —
задымит на шампурах шашлык,
и на радостях в себя поверит
в буквах заблудившийся язык.

Так под перевёрнутою лодкой
жизнь идёт, неявная вполне:
прячется слепая уховёртка,
тлеет снег на медленном огне.


* * *

Неровно дышит
осенний ветер,
неравно душит
больших и малых.
Их губит души,
срывает груши,
в траву кидает,
не соглашаясь
вливаться в зиму,
внимать безмолвно,
дышать спокойно
и думать ровно,
равнинный саван
расправить снежный,
стирать небрежно
следы прохожих,
смиряться с белым,
почти бессмертным.


* * *

Яблоко мокнет в нагой траве,
к солнцу стремится оркестрик птичий.
осенью пусто и в голове,
видно, привычен такой обычай.
Камешком, брошенным в Ангару,
криком сквозным электрички дикой
стану однажды. Не вся умру,
закровоточу лесной брусникой.
Быть мне болотным ночным огнём,
горстью листвы, что метёт к порогу.
Переливаясь живым дождём,
жизни не помнишь, и слава Богу.