Помнишь, летела птица?

* * *

Здесь столько времени угроблено

на то, чтоб вылезла ботва.

Ты возвращаешься на родину

и видишь — родина мертва.

Где школьных дней тянулись линии,

там не осталось ни черты,

но есть иллюзия идиллии,

она устойчивей, чем ты.

Кирпич, стены своей не помнящий,

и мысль, что вовремя ушла.

Ты возвращаешься для помощи,

вот только помощь не нужна.

Вовсю растут под липой ландыши

и мох на шифере у крыш.

Ты возвращаешься? Ну надо же.

Кого ты этим удивишь?

«А ты надолго здесь останешься?» —

и будет спрашивать семья.

Ты никуда не возвращаешься,

ты превращаешься в себя.

* * *

Я не заметила её, проехав сразу.

Молчал цикорий, перешёптывался гравий.

Она смотрела уцелевшим левым глазом —

лиса как мёртвая листва, пожар недавний.

Машина, сбившая её, в траву отбросив,

исчезла тут же или вышедший водитель

ещё смотрел на эту прерванную осень?

А может, вовсе он решил не подходить к ней.

Я подошла, взяла смартфон и, выбрав ракурс,

сфотографировала смерть, зачем не знаю.

Листва была, как нумерация, сквозная,

и ветер в музыке своей не делал пауз.

* * *

А чего ты хочешь от бедных дней

всё ещё неуверенности своей,

от девчонки в свитере многолетнем?

Денег нет, и мы никуда не едем,

не идём на свадьбу и на дэ-рэ,

потому что нужно купить подарок.

Мы не знали то, что живём в дыре,

где работа есть для одних доярок,

а теперь и этой работы нет.

Так чего ты хочешь, все тридцать лет

выбирая тех, кто тебя не ценит?

Мы любили осень за жёлтый ценник,

за практичность чёрный любили цвет.

Потому что лузер никак не лидер.

Так чего ты хочешь и был ли выбор?

* * *

Больше не нужен повод, чтобы идти вперёд.

Ты выбираешь город — город тебя ведёт.

Голубь летит куда-то, кошка сидит как вор,

красный москвич заката пересекает двор.

Можно спросить о главном, можно представить мрак

(он наступает плавно, ты не заметишь как).

Крутит на пальце вечер транспортное кольцо

(кем он очеловечен, чьё у него лицо?).

Это лишь промежуток, а не дорога вся.

Белый поток маршруток остановить нельзя.

Можно грустить и злиться, можно смотреть вперёд.

Помнишь, летела птица? Завтра она умрёт.

* * *

В полотенце нет необходимости,

в сумке сок и от загара крем.

Снять с себя одежду, как судимости,

то есть окончательно, совсем.

И нырнуть в прозрачную, и вынырнуть,

и, ничем не прикрывая грудь,

выйти из воды и руки вытянуть,

в крылышко зелёное подуть.

Прыгать на мели от детской радости,

брызгаться и хлопать по воде,

улыбаясь, щуриться от яркости,

а потом лежать на животе.

Дикий пляж, и я как будто дикая,

как русалка или водяной

(я умею плыть, хвостом не двигая,

и никто не видится со мной).

А кувшинки жёлтые, а иволги,

а смотри, как пёрышко парит!

«Жизнь идёт, ты ей навстречу выбеги» —

этот день как будто говорит.

* * *

Где роща синей изоленты

и где Пигмента облака,

трава лежит ещё без цвета

и без купальников — река.

Где выше полиэтилена,

металлолома и стекла

из деревянного колена

ещё не вытекла смола.

Кто на пакет, кто без подстилки —

сидят на маленьком лугу

пять человек, у всех бутылки,

я только тёмное могу.

Зачем я здесь сегодня с ними?

Зачем не хочется, а пью?

Как будто можно в роще синей

скрыть обособленность свою.

* * *

Свет прибавлялся по чуть-чуть,

по капле в рюмки глаз,

и снова сторону ничью

не занимала жизнь.

Когда мы вышли, он не весь

за трубами погас,

и мы выхватывали свет —

лови его, держи!

«Мы все умрём, мы все умрём,

давайте лучше петь», —

деревья пели до конца,

предпочитая хор.

И в общем, так хотелось жить,

как раньше — умереть.

Всё было временно, а свет

я помню до сих пор.

* * *

в ямы окон падал свет

весь проваливался в ямы

цех пятнадцатый Пигмент

синий выброс изумрудный

потому что больше нет

ни меня из жизни прошлой

ни тебя когда мне нужно

потому что мне нетрудно

лишний смех изобразить

я одна хожу где трубы

только вижу по дороге

ЖБИ завод бетонный

за ж/д забор и краны

ЛЭП и ТЭЦ большие буквы

я одна хожу как будто

никуда не уходила

из меня моя деревня

здесь такие же деревья

здесь такие же овраги

я лежу в одном из них

* * *

Белый верх, чёрный низ —

белый снег, чёрный грунт.

И отдельно повис

свет, подвешенный тут.

Урони и поставь,

упади и лежи,

а не можешь — возглавь,

а не хочешь — внуши.

Это я, это явь,

это снег за стеклом.

Упади и оставь,

чтоб совсем отлегло.

Потому что всегда

что-то будет в ущерб.

Снег пройдёт как вода.

Всё пройдёт вообще.

* * *

Я оставлю свет дежурный,

баюшки-баю.

Ты не знаешь боль чужую,

а они — твою.

Дом высокий, свет далёкий,

а поближе мгла.

Засыпай, как рыба в лодке,

лодка отплыла.

Баю-бай, вернутся силы,

а пока ложись.

Что бы ни происходило,

происходит жизнь.

* * *

кнутом гонял и кипятком обдал

а не фуфайка он её убил бы

спасибо сберегла тогда фуфайка

и так у всех кого ни назови

больное понимание любви

вещал таксист но матными словами

мы ехали в больницу чтобы маме

продлить рецепт лекарства взять в аптеке

таксист вещал о жителях села

о ценностях о мёртвом человеке

которого фуфайка сберегла

ну как же ей терпения хватило

как не прибегла к яду и ножу

за всех тридцатилетних не скажу

я выросла наверно в инфантила

но лучше так чем выдержка и сила

а для семьи я вряд ли подхожу

* * *

Бессмысленные дни осеннего распада,

и нет меня, пока никто не видит, где

я медленно живу по направленью сада

и слышу всякий звук на выпавшей воде.

Затянутое сплошь не тучами, а течью,

и тянутся, привстав на выгнутых корнях.

Но ежедневный жест не приближает вечер.

Деревья держат птиц, у воздуха отняв.

Дневные сны пусты и ускоряют время.

Что понял человек, схватившийся за речь?

Что нечего сказать, что говорит не с теми,

что он пришёл сюда заречься и залечь.

И, лузера узнав, зависшего над лужей,

так чувствует себя последняя листва,

как этот человек, но менее ненужной,

как человек другой, лишённый торжества.

И, ожидая свет, хотя подсолнух высох,

хотя бы он совсем над осенью погас,

мы падаем насквозь, и застреваем в мыслях,

и держимся за тех, кто не удержит нас.

* * *

Я даже не могу себя винить,

а просто с пониманием смотрю,

как быть хочу как все, как будем пить,

как двадцать лет спустя заговорю.

Выкручиваться? Люди не винты.

Держаться? Не подошвы на клею.

С меня хватило вашей клеветы,

и я для новой повод вам даю.

Неверно то, что истина в вине,

иначе кто испытывал бы стыд?

Кто ничего не понял обо мне.

Но жизнь пройдёт и молодость простит.

И несмотря на видимый ущерб,

а каждый думал только о своём,

я вас люблю (тогда и вообще).

Да будет боль, её и воспоём.