* * *

Вот и готова лодка моя к отплытью.
Страшно сказать — без малого полстолетья
Строил, строгал, конопатил смолёной нитью,
В гневе сжигал, начинал вторую и третью.
Сколько в тайге повалил корабельных сосен,
Сколько хлыстов топором расколол на плахи,
Сколько смолы я сжевал от кровящих дёсен,
В вёрсты бинтов обратились мои рубахи.
Струганый тёс на ветру я сушил по году,
Гибким прутом шил к согнýтым дугою рёбрам,
Мачту крепил, в погоду и непогоду,
Лишь со зверьём перемолвившись словом добрым.
Длинным багром оттолкнусь от озёрной глины,
Вёсла в уключины кованые прилажу,
Ветер словлю в тяжёлую парусину,
Перевяжу канаты из такелажа.
Я ухожу один в открытое море.
На отплывающий берег мне нет возврата.
Лодка крепка, и я испытаю вскоре
Всё, что в далёком сне увидал когда-то.


* * *

Я смотрю на потолок,
К простыне прикован.
Значит, краткий некролог
Не опубликован?
Значит, я смогу вдыхать
Углекислый воздух?
Громко кашлять и чихать?
Видеть небо в звёздах?
И рукой пошевелю?
И схожу на ужин?
Значит, я ещё люблю
И кому-то нужен?
Господи, благодарю
За нежданный бонус!
Если правда не сгорю
И умом не тронусь,
То, какой бы ни был срок,
Буду каждый день я
Помнить этот потолок,
Это пробужденье.


* * *

профессору Николаеву

В двадцатых академик Щерба
Придумал мем о глокой куздре,
Что бокра будланула штеко,
Потом бокрёнка и — пошло:
Так много нанесла ущерба,
Что и не снилось Заратустре,
И край полночный на полвека
С тех пор заполонило зло.

Я помню сумрак коридоров,
Протёртых брюхом этой твари,
Дух тленья университета
С названьем говорящим ЛГУ,
Шедевры смертных приговоров,
Голодный труп на тротуаре
И вой в пространство без ответа,
Перед которым я в долгу.

Как на заезженном виниле,
Игла срывается со скрипом
На рёв сирены, на молчанье
Состарившихся вдруг детей,
Что мать вдвоём похоронили
На мёрзлом пустыре открытом
Вчера, и свежий грунт песчаный
Ещё видать из-под ногтей.

Неслушающиеся пальцы
Достать не могут сигарету.
Дымится свежая воронка
В разломе кухонной стены…
Наверно, так неандертальцы
Таращились на три скелета,
И как на горле у бокрёнка
Клыки той куздры сведены.


* * *

Из колыбели древних легенд и мифов,
В горной стране, изобильной мёдом и медью,
На языке мычащем скуластых скифов
Я бормочу о победе света над смертью.
Волос мой сед, голос глух и язык подрезан
(Долог был путь на благословенный остров),
Но трудный опыт, как видно, богам любезен.
Содранной кожей всё ощущаешь остро.
Скит мой лесной круглый год согревает солнце,
Воздух смолистый можно вкушать ломтями.
А для богов мы все на земле питомцы,
Им всё равно — с когтями или ногтями.
Редко я вижу людей, сторонюсь, коль встречу.
Песни мои разносят по свету птицы.
Чтобы стать божественным эхом — речью —
Звук, как капля, должен, звеня, разбиться.


* * *

Подушку под ухо задвину,
Накроюсь другой с головой,
На помощь Пелееву сыну
Направлю корабль боевой.
Умелы мои корабелы,
Гребцы мои крепче иных,
Придём мы в пролив Дарданеллы
За два перехода дневных.
Двуличны бессмертные боги,
Продажны вожди, солдатня.
И взятие Трои в итоге
Зависит теперь от меня.
Ахилл обезумел от мести
И лезет, дурак, на рожон.
Дождись! Мы навалимся вместе,
Противник наш будет сражён,
Заплатит за гибель Патрокла
И воинов павших твоих…
И амфору браги прогорклой
Мы выпьем за них на двоих.


* * *

Засыпай. Рассыпай ещё тёплые
Слитки строк, не пойдущих в набор.
Тени их, словно брёвна притоплые,
Тащит Леты холодный напор.
Типографские буквы навыворот
Расплываются в сонной воде,
То к поверхности медленно вынырнут,
То исчезнут в текучей слюде.
На квадрате кровати распластанный,
Препелёнутый простынёй,
Ты плывёшь, чуть ворочая ластами,
Двадцать тысяч ночей под луной
С одержимостью сомнамбулической
Уловить, удержать, рассмотреть
Дней земных небольшое количество,
Укороченных ночью на треть.


* * *

…Но ни в семь, ни в четырнадцать, даже ни в двадцать четыре
Ни отец, ни словесник, ни великовозрастный друг
Не провёл меня за руку по коммунальной квартире,
Где меня поджидал в антресолях затерянный звук.
В одиночку, на ощупь, на свет из конца коридора
Я иду, спотыкаясь о нажитый зá годы хлам,
На придушенный смех, на негромкий басок разговора,
Как во сне, этот дом узнавая с грехом пополам.
Ночь. Жильцы уже спят. Из углов выступают предметы.
Уклоняясь, ловлю вдалеке стихотворный размер.
Из проёма двери в ярком конусе жёлтого света
Видно стол и простой, погружённый во тьму интерьер.
За квадратным столом приглушённо беседуют трое,
Небольшой натюрморт из бутылок стоит посреди,
И сидящий анфас подзывает, не глядя, рукою,
Словно только и делал, что ждал: наконец-то, входи.


* * *

Отец назвал бы эту чащу рамень.
Стволы покрыты мхами по краям.
Здесь многомиллионолетний камень
Есть дом густому мху и муравьям.
В неровностях из выбоин и трещин
На влажных пятнах каменных морщин
Сплетались нити самых первых женщин
С недолговечной пряжею мужчин.
Мхи без корней, из собственного праха
Производя потомству перегной,
От смертного освобождают страха,
Что по ночам встаёт передо мной.


* * *

Помнишь в раннем детстве аттракцион:
Выдаёшь двору дневной рацион —
Декламируешь стихотворенье.
Зависает над домино стакан,
Мужики гомонят: «Во даёт пацан!
На вот, Пушкин, держи печенье».

К восемнадцати ты уж язык натёр,
Ты канатоходец и каскадёр,
Только ахи слышны да охи.
К сорока ты понял: стихи — спецназ,
Мы заходим первыми, и без нас
У заложников шансы плохи.

В шестьдесят тебя приютил штрафбат.
Смерть здесь однополчанин, брат.
Здесь уже не нужны сапёры.
Здесь всё чаще оглядываешься назад:
На двухсотых друзей, на стальной канат,
И на двор, где дискáнт набирал опору.


* * *

Человечек из альбома
На лужайке возле дома
С красной крышей и трубой
Стал со временем тобой:
Свесил спичечные ножки
Из-под выцветшей обложки,
Откаблучил па-де-де
Да и вышел вон в 3D:
От получки до аванса,
От Севильи до Прованса,
От Тосканы до тоски —
Так до самой той доски.