Встречаются как-то Заболоцкий и Ерёменко

Владимир Кошелев. My blue song и другие песни
М.: SOYAPRESS, 2024

Обыкновенному человеку, чьё представление о современной поэзии обрывается на шестидесятниках, творчество Владимира Кошелева покажется непонятным. Для его восприятия нужна хорошая филологическая подготовка. Источник «непонятности» бывает разный, например эстетическая или нравственная. Олег Григорьев, да что там, даже Юрий Домбровский могут быть «непонятны» как поэзия, то есть не укладываться в представление индивида о высоком, хотя смысл их стихов абсолютно доступен. Но случай Кошелева иной — семантический. Однако я бы не сказала, что содержательная сторона лирики здесь предельно затуманена, что она так уж абсолютно «темна» — последнее может быть приёмом, авторской визиткой или сознательным путём. В отзыве о творчестве Кошелева Антон Азаренков справедливо указывает, что его поэзия имеет в основе своей миф, а работа над языком — одна из главных целей творца. И хотя с одной стороны здесь выходят из леса метареалисты, а с другой подкарауливают обэриуты, я бы связала пространство Кошелева конкретно с Заболоцким в прошлом и с Ростиславом Ярцевым и Софьей Дубровской в настоящем. Мой странный выбор объясняется вниманием к поэтике живого и неживого у всех вышеназванных, тогда как языковая составляющая, эксперимент, речевой поиск — лишь средство характеристики пространства.

На тебе пока нет ничего, кроме клея момента.
Лес прочёсан, как связи нейронные на битой витрине.
Липнет собака, на деле — заколка к планете,
и тени двоих вас хво(статы) — кометы и джинны.

Пунктиры целуются в заячьи губы Лимана.
С красного глаза небо рябину склевало.

Торчит уголком из карьера снимок потерянный:
Ты ушёл в кругосветку, как в плащик из тёмной материи.

Так и хочется здесь добавить в конце классическое: «Лошадиная сила вращалась, как бензопила». Вот почему анализ Кошелева должен идти от космогонии, а не от языкового наследования: последнее — более простой, но не объясняющий картину мира путь.
Несмотря на молодость, в литературном сообществе Владимир Кошелев занимает устойчивую позицию. Он соредактор издательств «Полифем» и «Горгулья», человек с внушительным бэкграундом, глубоко интересующийся современной европейской поэзией. Кроме того, поэт — один из учеников Андрея Таврова, поддерживающий представление о поэзии как о сложном, даже элитарном искусстве, не рассчитанном на стадионы. В то же время, судя по всему, «My blue song и другие песни» — дебютная книга, выходящая сравнительно поздно, если учесть, что сегодня нередко первый сборник поэт получает на руки чуть ли не вместе со школьным аттестатом. Наверное, в названии Кошелева есть отсылка к «Типа песне», но в богатом воображении читателя «Моя печальная песенка» трансформируется в мелодию фавнёнка, играющего на свирели, в сущности, это не так уж далеко от истины.

Танец с вороной похож на тату; блуждай
По стенам всех комнат, из угла в угол, чтоб
Найти, где прибиться, пока не открыт клондайк,
Вино или окон рот, за одной из штор.

А ты, какаду, ткачиха полёта, стой,
Свечку туши, как ветер твой хохолок!
В одном из мешков картофельных или той
Сумке, набитой хной, спит двойной хорёк.

Космос Кошелева населён экзотическими существами, представителями флоры, фауны и рукотворными предметами, но скорее дружелюбен и фактически пассивен в отношении лирического героя. Колосс упёр ноги в берега реки, у него глоссолалия (дар говорения на иных языках, даже птичьих и каменных), он демиург, словно без речи окружающее не осуществлено до конца. Для Ярцева мир живой и неживой природы — это средство выразить свою скорбь или тоску, для Дубровской и вовсе концептуальный противовес людскому миру насилия и вражды. Для Кошелева же речь не о посреднической функции: красота и тайна самого (пере)устроения бытия являются самоцелью стиха. Наследование Заболоцкому в любовании Творением сочетается с языковым экспериментом, потребностью средневекового художника или летописца в трансформации уже данного, привнесении себя в мир.

Магия микровселенной Кошелева, что отмечают все критики, ярко иллюстрируется его визитной карточкой — текстом «DAS HEIMWEH». Это словно кельтский потусторонний заповедник на берегу водоёма, где живут Белый Гигант, Цапля, рыба и у путника, не чтущего сакральности места, могут случиться неприятности. Очень аллюзивный, выводящий на европейскую философию и мифологию, в то же время содержательно понятный текст: «Чтоб вам не оторвало рук, / не трожьте музыку руками». Это весьма похоже на тексты из «Свалки» Ярцева, где растительный мир, травы и деревья, обладает равенством с лирическим героем, подобным же образом внутренне соединяется с ним — не хочу употреблять слово «грибница», но это взаимосвязанный космос. Чудесные стихи «Просто посмотри на эту зелень», посвящённые тому, как лягушка укладывает лягушат спать, похожи на античную сказку, но также отзываются миром Андрея Платонова, где малейшее создание равнозначно венцу творения, а может, и превосходит его.

Новатор в метафоре, в звукописи, Кошелев ищет поражающие воображение фигуры, чтобы пересоздать мир, здесь он наследник метаметафористов. Например: «а гроза — это между деревом, деревом, деревом, / ночью, когда вообще не осталось свечей, / в три четверти нарисованный Альбрехтом Дюрером / бегун-олимпиец с ведром на правом плече»; «Ты выпустила пояс платья, / Как рыбу из холодных рук»; «Со спиной как месяц ходят люди»; «земля высыхает, но с верхнего бока, / как корова, упавшая навзничь от нашего тока» и т. д. В то же время чем далее, тем более утяжелённый фигурами текст становится интереснее для исследователя, но запутаннее для читателя — и всё же что-то подсказывает, что поэт хотел не только показать причудливую вселенную, но и оставить послание.